О чём невозможно говорить, о том следует писать

Недавно в книжном я стал свидетелем довольно забавной картины. На одной полке рядом стояли две очень разные и тематически никак не связанные между собой книги — «Мифы Ктулху» Говарда Лавкрафта и «Логико-философский трактат» Людвига Витгенштейна. Само собой, подобное соседство вряд ли было спланированным, скорее кто-то из работников магазина по ошибке запихнул Лавкрафта не на ту полку и даже не в тот раздел. Конечно, можно предположить, что кто-то из продавцов провинциального «Читай-города» большой поклонник спекулятивных реалистов и таким нехитрым образом попытался изъявить свою нестандартную позицию, но это просто бессмысленные додумки.

Правда, эта ситуация заставила меня кое о чём задуматься: а действительно ли Лавкрафт и Витгенштейн настолько разные авторы? На первый взгляд, между ними вообще сложно найти что-то общее. Лавкрафт — малоизвестный при жизни автор фантастических хорроров для дешёвых бульварных журналов. Витгенштейн — перспективный профессор философии из Кембриджа и один из влиятельнейших мыслителей XX века. Лавкрафт писал леденящие душу истории о запредельных мирах, внеземных богах, космическом ужасе и гранях безумия, Витгенштейн же — о формальной логике, языке и философских проблемах.

Поначалу я и сам думал, что Витгенштейн и Лавкрафт — фигуры с двух разных концов одного спектра. Я всегда считал их обоих гениальными и талантливыми, но у меня и мысли не было сопоставлять их творчество и даже искать в нём параллели. Не способствовало этому и то обстоятельство, что, даже будучи современниками, Лавкрафт и Витгенштейн по, всей видимости, никогда не знали друг друга. К этому не располагали ни колоссальный географический разрыв, ни специализация одного из них на художественной литературе, а второго на академической философии.

Однако спустя какое-то время я задумался о том, насколько же Лавкрафт и Витгенштейн оказываются похожими друг на друга и даже неотличимыми, если рассматривать каждого из них под нужным углом. Но прежде чем сопоставить их, следует уделить внимание каждому по отдельности.

Начнём с Лавкрафта. Говард был единственным ребёнком в семье коммивояжёра, страдавшего под конец жизни от психического расстройства. Сам Лавкрафт с детства отличался интеллектуальной и литературной одарённостью. Ещё будучи маленьким, он много читал и также предпринимал свои первые попытки в писательстве. Но его отличало слабое здоровье: и физическое, и психическое. Говард рос болезненным и впечатлительным ребёнком. Из-за нервного срыва Лавкрафту не удалось закончить школу, чего он впоследствии очень стыдился.

Его карьера в литературе была успешной, хотя она и не избавила его от финансовых трудностей. Большую часть жизни Говард жил достаточно скромно и непримечательно. Он печатался в дешёвых изданиях, хотя и превосходил в мастерстве и интеллекту большую часть своих коллег. К нему нередко обращались всевозможные графоманы, которым эрудированный и литературно одарённый Лавкрафт оказывал услуги редактора текстов. Собственно, именно редактура была основной статьёй доходов автора, в то время как публикации приносили заметно меньше.

Лавкрафт прожил довольно непримечательную жизнь. Работа литературного редактора, публикации в бульварных журналах, один неудачный брак без детей, дружба с некоторыми другими популярными тогда писателями, а потом смерть от рака кишечника в 46 лет.
Но насколько невзрачна была внешняя жизнь Говарда, настолько же удивительной была его внутренняя жизнь. Хоть Лавкрафт и писал ориентированные на массового читателя хоррор-рассказы, его всю жизнь занимали философские вопросы, причём в самом что ни на есть классическом определении философии. Вплоть до появления спекулятивного реализма эта сторона Лавкрафта оставалась практически незатронутой при обсуждении его творчества, что не умаляет его ценности.

Странная проза Лавкрафта — это отнюдь не простое развлечение для читателей бульварных журнальчиков. Своими работами Лавкрафт выразил вполне определённую философскую позицию. Ей сложно подобрать какое-либо чёткое определение ввиду всё той же формальной отстранённости Говарда от академического дискурса, но весьма условно можно обозначить круг философских референов лавкрафтианы в качестве тетрады «Пессимизм — Ингуманизм — Экзистенциализм — Гностицизм». Чтобы пояснить это, придётся углубиться в некоторые особенности самой прозы писателя.

Основной корпус лавкрафтианских работ посвящён космическому ужасу, который переживается человеком при столкновении с холодным равнодушием бескрайней вселенной. Это равнодушие в работах Говарда обретает метафизическое воплощение в лицах богов лавкрафтианского пантеона. Ктулху, Шуб-Ниггурат, Ньярлатхотеп, Дагон и глава пантеона, ползучий хаос Азатот, все вместе и по отдельности выражают собой высшие космологические силы, довлеющие над слабой и ограниченной человеческой личностью.

Главной характеристикой космических сил в литературе Лавкрафта является их трансцендентность, то есть непознаваемость. Природа макабрических сущностей из запредельных миров, которых на далёком от истинного выражения сути вещей человеческом языке принято называть богами, остаётся не просто непонятой и утаённой от читателя, как в случае с работами менее талантливых лавкрафтовских эпигонов. Она принципиально непостижима, потому что её нельзя выразить теми средствами, с помощью которых Лавкрафт создавал свои истории — с помощью слов и языка. Любые попытки говорить о природе вещей в парадигме лавкрафтовского хоррора бессмысленны, поскольку сами попытки облечь эту природу в слова будут звучать как бессмыслица. Отсюда проистекает и необычный стиль Лавкрафта, ставший главным залогом успеха его абстрактной по своей сути прозы.

Ну а что же Витгенштейн? Людвиг родился в семье богатого еврейского промышленника. Был младшим из восьми детей, среди которых немало достигших успеха личностей (как, впрочем, и покончивших с собой). Витгенштейна также всегда выделяли большой ум и эрудиция. Он был очень успешен в музыке, математике, скульптуре, архитектуре и конструировании. Именно последнее натолкнуло его на занятие философией — интересуясь математикой в прикладных целях, он познакомился с работами Готлиба Фреге. Это знакомство определило судьбу Витгенштейна.

Своё философское образование Людвиг получил в Кембридже — колыбели аналитической философии. Там он познакомился и завёл дружбу с Бертраном Расселом, который также оказал большое влияние на становление философских взглядов юного Витгенштейна. Были у него, впрочем, вдохновители из числа куда менее аналитичных философов: Артур Шопенгауэр, Сёрен Кьеркегор, Отто Вейнингер и даже Мартин Хайдеггер.

Жизнь Витгенштейна была богата на события: напряжённые интеллектуальные искания в Кембридже с попеременными ссорами и примирениями с коллегами, участие в двух мировых войнах, сложные и драматичные отношения с женщинами и мужчинами (Людвиг был бисексуалом), работа учителем в глухой австрийской деревушке, работа архитектором у собственной сестры и смерть в 62 года от рака простаты.

Литературная деятельность Витгенштейна была куда менее плодотворной, чем у Лавкрафта. В общем-то Людвиг написал всего две книги, одна из которых издана посмертно: «Логико-философский трактат» и «Философские исследования». Между публикациями этих работ прошло много лет, а выражаемые в них взгляды успели трансформироваться. Однако обе написаны Людвигом Витгенштейном, и обе в полной мере являются книгами Людвига Витгенштейна.
«Логико-философский трактат» — это книга, которая, по мнению самого Витгенштейна, призвана похоронить философию под надгробием математической логики. Сперва Людвиг упраздняет различие между онтологией и логикой языка — человеческий язык отражает реальность. То, что не может быть сказано языком, не является частью реальности. Следовательно, о трансцендентном бессмысленно говорить. Не потому что в этом нет никакой пользы или результата, но потому что получившийся в итоге текст сам будет бессмыслицей, ведь осмысленность — черта человеческой речи, она не сопряжена с трансцендентным. Непостижимое невозможно помыслить, но не надо и пытаться.

 

О чём невозможно говорить, о том следует молчать.

Людвиг Витгенштейн, «Логико-философский трактат»

 

Чаяния раннего Витгенштейна были связаны с проектом создания особого метаязыка, который бы строго подчинялся правилам математической логики и не допускал никаких двусмысленностей. Существует мнение, что Людвиг был аутистом и его философия была попыткой осмыслить человеческую коммуникацию, которая всегда сопряжена с риском недопонимания между людьми. Логически строгий метаязык стал бы идеальным решением не только проблемы коммуникаций, но и всех философских проблем в принципе — и в этом декларируемая Людвигом смерть философии. Ведь все специфические философские вопросы, как считал мыслитель, либо могут быть решены внефилософскими средствами (естественными науками и формальной логикой в частности), либо вообще не имеют никакого когнитивного значения (как, например, вопрос о смысле жизни).

Поздний Витгенштейн отказывается от утопического проекта метаязыка в пользу теории языковых игр. Язык формируется контекстом его употребления, он есть живая самоорганизующая система. Недопонимание же возникает тогда, когда коммуницирующие субъекты играют в разные языковые игры — вкладывают в одни и те же слова разные значения. Эта проблема также решается прояснением значений слов и устранений двусмысленностей из человеческой коммуникации.

При этом Витгенштейн скептически относился к возможности с помощью слов выразить что-либо из области этики, эстетики или метафизики. Он вовсе не был равнодушен к этим сферам, как считали некоторые его поклонники из числа логических позитивистов, но не считал продуктивным рассуждать о них, используя человеческий языковой аппарат. Витгенштейн имел этические воззрения — он был антинаталистом, например, и на этой почве расстался со своей возлюбленной Маргарет. Он был очень религиозен, хотя его вера заметна отличалась от мейнстримного христианства. Но при всём этом он считал, что лучше выражать свою этику и свою веру не словами, а делами.

Так, в первом приближении мы можем обнаружить явное различие. В то время как Лавкрафт тяготеет к мистицизму, пытается выразить невыразимое человеческим языком и не тяготит себя заботами о логической стройности его прозы, Витгенштейн кажется его полной противоположностью. Но это отнюдь не так.

И хоррор-проза Лавкрафта, и логически стройные тексты Витгенштейна — это документирование встречи человеческого разума с непостижимым. Для Лавкрафта его встреча с непостижимым обернулась попытками перевести данный опыт на язык метафор, откуда и растут ноги у всяких Ктулху и Шуб-Ниггуратов. Разум человека ломается под тяжестью непознаваемого, а потому многие герои Лавкрафта кончают в психиатрических клиниках. Ктулху также неподвластен осмыслению человеческим языком, а потому между природой морского бога и её описанием в работах писателя всегда остаётся заметная дистанция. Без этой дистанции сам разговор о Ктулху не был бы возможен, свидетельством чего и являются умственные помешательства героев, которые смогли проникнуть в природу чудовищного божества.

Для Витгенштейна непостижимое работает точно так же, хотя ввиду его принадлежности именно академической философии, а не художественной литературе, определяется его отказ от метафорического описания непостижимого. Метафора о Боге — это не Бог, а потому она бессмысленна. Её можно найти в литературе, которая делится образами посредством интуитивно-ассоциативного восприятия, но ей нет места в академической дисциплине, занимающейся поиском истины.

Витгенштейн писал, что «Логико-философский трактат» состоит из двух частей: той, что он написал, и той, что он не написал. И главная часть — вторая. Это и есть часть о непостижимом, о Боге и морали. О ней нельзя сказать ничего содержательного, но у ней нужно знать. В этом моменте Витгенштейн из логически строгого аналитического философа превращается в экзистенциалиста, тяготеющего к христианской мистике.

Примечательно, как оба автора представляли себе Бога. Витгенштейн, хоть и был необычайно набожным христианином, не признавал Бога личностным существом:

 

То, что бытие Бога может быть доказано естественными причинами, является догматом римско-католической церкви. И вот именно этот догмат делает для меня невозможным быть католиком. Если бы я думал о Боге как о другом существе, подобном мне самому, вне меня, только бесконечно более могущественном, тогда бы я своей непосредственной задачей считал вызвать его на поединок.

Людвиг Витгенштейн, «Беседы с Витгенштейном» (автор: Морис о’Кон Друри)

 

Лавкрафт же был атеистом (хотя и есть мнение о том, что он симпатизировал гностицизму), но всё же не удержался от того, чтобы вывести в своей мифологии образ монотеистического Бога-Творца, однако максимально далёкого от христианской теологии:

 

…тот последний бесформенный кошмар в средоточии хаоса, который богомерзко клубится и бурлит в самом центре бесконечности — безграничный султан демонов Азатот, имя которого не осмелятся произнести ничьи губы, кто жадно жуёт в непостижимых тёмных покоях вне времени под глухую, сводящую с ума жуткую дробь барабанов и тихие монотонные всхлипы проклятых флейт, под чей мерзкий грохот и протяжное дудение медленно, неуклюже и причудливо пляшут гигантские Абсолютные боги, безглазые, безгласные, мрачные, безумные Иные боги, чей дух и посланник — ползучий хаос Ньярлатхотеп.

Говард Лавкрафт, «Сомнамбулический поиск Неведомого Кадата»

Эти мнения не созвучны друг другу в формулировке, но они созвучны друг другу в сущности. Они выражают представление о Боге как о великом Внешнем, которое довлеет над индивидуальной человеческой природой. Мостиком между этими трактовками служит «Страх и трепет» Сёрена Кьеркегора, который оказал большое влияние на религиозные взгляды Витгенштейна и в котором христианский Бог описан наиболее приближенным к образу Азатоту в своей алогичности, которую Лавкрафт отожествляет с безумием.

Возможно, Витгенштейн и Лавкрафт действительно были далеки друг от друга в том, как они подходили к выражению опыта столкновения с непостижимым. Однако не стоит обманываться этим. Людвиг и Говард очень похожи, о чём свидетельствует и тот колоссальный пессимизм, который был присущ обоим мыслителям. Оба считали людскую жизнь веретеном страданий и отчаяний, оба не видели в космических перспективах вида homo sapiens, оба вошли в историю как люди хмурые и вечно опечаленные. И их пессимизм не просто черта их характера, но полновесная метафизическая позиция. Она возникла именно из их опыта столкновения с неизведанным. Каким бы ни было это самое неизведанное, ничего хорошего человеческому роду оно не несёт. Об этом можно молчать, а можно писать потрясающие хоррор-рассказы. Каждому своё.

 

Текст: Константин Морозов

Записи созданы 4

Добавить комментарий

Похожие записи

Начните вводить, то что вы ищите выше и нажмите кнопку Enter для поиска. Нажмите кнопку ESC для отмены.

Вернуться наверх