Сезон лысых челиков

Молодой человек ищет свою возлюбленную; не может найти; она молода и красива — как он сам. Их сближает одна планета, но держит в вечной разлуке бессчётное количество нулей — метров, сотен и тысяч километров. С каждой их ошибкой чувство нужности растворяется совсем ненамного; но растворяется. Молодой человек ищет свою возлюбленную; не может — нация мешает.

Марш на площади. Разодетые красавцы гордой поступью шагают по лучшей шероховатости своей страны. Солнце ли, туман ли, всё вечно — нация, земля, народ. Но душно — душно же. По площади шагают бедные люди — вспотевшие, выдрессированные по столетнему рецепту, готовые много часов подряд скрипеть блестящими сапожками. Могут ведь — нация. Народ, земля, нация.

Население России заложник территории и жертва климата, как говорится*. Любая мать, любой отец и дети с ними заложники чего-то крупного и очень твёрдого до боли твёрдого, до того твёрдого и неподатливого, что никто не может даже назвать это чудищем. У чудища, гляди, есть свобода передвижения, а у этой полукаменной штуковины ничего нет. Есть только границы, и это те самые границы, по которым проходят не только абстракции вроде нации и суверенитета, но и полностью соответствующая реальности агрессия.

И вот агрессия. И вот наступает сезон лысых челиков. Мы продолжаем, и это не эфир «Дождя», не «Эха», не колонка «Новой газеты» или «Сноба». Это наши собственные глаза, наша, собственно, личная трансляция с приложением в виде негодования и грусти внутри. Лысые челики шагают, и их сезон длится гораздо дольше того времени, которое нужно на то, чтобы любые глаза высохли, дольше того времени, которое нужно на то, чтобы человек прожил чудную жизнь, со своими радостями и горестями.

Стройные ряды лысых челиков идут по площадной столице, и их бритые головы, а кой-где и лысые совсем, сверкают в такт солнцу и одновременно показывают взаимосвязь между земным и тем, что выше земного. Всему наступает конец, и вот что: теперь у лысых челиков сверкают не только крепкие головы, но и пальцы, а между пальцами дубинки. Сочная резина говорит наблюдающим, что пришёл порядок.

Но он, этот порядок и эта дисциплина в границах абстрактной глыбы, идёт давно вообще-то, поэтому то, что происходит на площади, далеко не ново. Зато гладко. Все радуются мамаши, папаши, детиши. Лысые челики начинают плясать: левая нога вперёд и ввысь, обе руки выполняют какие-то непонятные и очень красивые движения, спина прямая, как и должно быть.

Полупустая квартира. Полупустая матушка (полгоря и всё остальное) шаркает, подходит ко входу. Не зря идёт; позвонили. Эка старая ворона, забыла глянуть, кто ж там явился в такую пору. Да ладно — открыла. Не может поверить своим глазам и готова, казалось бы, как собака, принюхаться и подтвердить то, о чём только что сказали глаза. Нет же, всё может быть. Раз, и сын тут. Это сын. Он: «Мам, а я людей бил на бульварах».

Слёзы отменили своё выступление. Да оно и с самого начала было бы провальным, ведь мать, старая она ворона, даже не поверила сначала, что перед нею сын её — тот самый, которому она посвятила 9 месяцев особого режима. Слова сына пролетели — пролетают мимо ушей, и раз, вдруг пролетели. Неудивительно для меньшинства. Она: «Мне всё равно. Плевать. Начхать». Вслух не говорит — не сказала, промолчала, подождала.

 Insane people think I am

 Brain inside my only friend**

Все мы рождаемся одинаково. Умираем пока ещё не все умерли, кстати тоже одинаково. Ну ладно, да, кто-то погибает. Где ж рождаемся, не там, хвала, умираем и не погибаем там, а иногда вот какой казус: преодолеваем путь между местом, где родились, к месту гибели, и погибаем не в том месте и не в то время. Ах! А после нас съедает акула или съедает сердечный приступ (наконец) в корабле-призраке.

Но вот второй казус: родились-то мы уже съеденными. Не стоит полагать, предполагать и догадываться, что мы похожи на котлету. Нет, и котлета не похожа на нас даже та, которую мы с другими собратьями сами лепим. Мы не кровь, не тесто и кожа, которые перемешали в одном месте и пнули блестящим сапожком. Мы вечное, за исключением первых этапов эволюции, поколение красивого фарша. Сексуального даже.

Раз фарш, то и тот, кто готовил. Про тарелку думать не стоит; обошлись без неё, раз жизнь идёт на одной и той же планете практично, экологично, не по-свински. А готовил-то не тот, нет, не тот красивый юноша из тысяч таких же который почти лысый и с дубинкой, который с общеправовым гладким металлическим наконечником. Готовил кто-то другой, но, верьте, готовил уже не красавец и не красавица. Готовила глыба.

Она, вы уже верите, готовила как раз по-свински. То тут, то там разбросала готовых людей вот и загадка главной интерпретации. А раз она есть, есть и вопрос от неё. Наверное, зачем. А может, почему. Вообще оба хороши, оба провинились. Теперь пора неприятного отвечать. Зачем затем что все стали умнее, а кто-то стал лидером. Почему а потому что лидером быть приятно, хоть и тяжело, бывает.

«А я, а я, а я…» Говорят, с моралью нужно идти только к священнику, но вот герой так не думает — идёт прямиком в жерло сочувствия и жалости к матери. И вот она слушает его, этого персонажа, который до этого угрюмо стоял в ряду с такими же космонавтами — может, кому-то из них и было весело, кто знает. Немного красивой девушки, и в нём пробуждалась страсть по насилию. Кого бил, непонятно.

А теперь: «А тех бы побоялся». Не сказала, ведь про себя (про него) и других одновременно — про отборных как бы. Он мог быть таким, с дубинкой и в берцах, до космонавтики. Но был послушным молодым человеком. Да и таким остался, в общем. Послушный, угрюмый и с боязнью покорёжить этих. Они ведь агрессивнее космонавтов — такие же агрессивные, как космос. Но тоже шагал в стройных рядах.

Готовила по-свински, да и вообще превращала будущих умниц и умников в таких же. Недаром же известно, что свинье не дотянуться глазами до солнца. Тут так же: не каждый, не каждый, не каждый поймёт, что сказано о глыбе, о других свиньях, о молодцах. Ведь последнее парад, не более, например. Доступно счастье, и бог знает, для кого оно для детей ли, для тех, кто постарше.

Это ведь космонавты. Они блестят, и они совсем не против, чтобы кто-то прикладывался к бутылке для праздника по случаю их марша тупое шарканье со стекляшкой во имя скрытой агрессии глыбы, которая уже явно подступила. Да и вообще космонавтика для романтиков. Но только она и только в скафандре. Дальше смерть, как и от обычных, тех, кто смотрит и не мешает. От интерпретации возможностей дубинки.

Этим съеденным дают какую-то бумажку что-то вроде надёжности, которую нужно менять в рамках общения с глыбой. На бумажке, как на неудачной карте, написано, что ты, братан, уже съеден, но что ты имеешь право и других потом делать такими же. Раз съели и вылез, то всё, готов. Главное, не лезть под бритву в пути к осознанию того свинства, которое происходит постоянно, уже тысячи лет.

Тем же, кто не порезался, ай-ай-ай, наверняка нужна сказка, но только со счастливым концом, иначе эти люди не выживут, иначе это уже не безумие, а путь в некую совсем плохую романтику, где даже бритва не нужна. Это бедолаги, но и большие молодцы, но они же беспомощны, когда понимают, что знанием ничем не помочь, что можно только писать тексты в журналы и колонки. А иначе никак. Может, и как, но пока неизвестно.

«Ну и что, что ты бил? Ну и что? Я всё равно люблю тебя, и любила всегда, и буду любить всегда. Ну и что? Среди них не было дорогих тебе людей, и дело здесь вовсе не в деньгах и даже не в любви. Там просто не было знакомых лиц. Вот и всё!» — раз. «Ну и что? Там не было меня. Опять же, знакомое лицо, слышишь, там не было меня, там была бредятина, всего лишь. Тебе дали дубинку, чтобы мешать этот бред. Всё!» — два.

Безмолвный крик; как хорошо, что у нас есть этот холодильник. И этот диван, помнишь. И та стоянка, которой ты радовался, ведь рядом. Тогда было так же. Ты выполнил свой долг, как и другие раньше его выполняли. И всё же это хорошо и это лучше, чем если бы ты стал тем лысым. Они не зарабатывают, а у нас холодильник ведь. Скоро нужно покупать новый, и проблем не возникнет.

Территория рождает нас для территории, получается. Так ведь, да да, ведь так. Без вопросов, но и не по-панибратски. Вот и говорят, что не видать солнца свинье. А солнце ли то, о чём, раз, два, три, здесь пишется, мало кто знает. Это открытие, но многие будут сопротивляться, когда зачем-то узнают такую вот истину. Территория рождает нас для территории. Крик, боль, война.

Сезон лысых челиков идёт; они не братья истребителям и танкам, но явное в них есть. Это сезон до мозга костей, до их же, костей, разложения. Это обычные человеческие кости; и кстати, сезон лысых челиков ещё сезон костей. Получается и не придумано. Одна дубинка на два сезона и кажется, что они одинаковы. Ещё одинаковы ботинки, ещё одинакова агрессия, лысых или космонавтов.

Стройными, стройными рядами! Они идут, и пляшут, и зыблют. Вне парада и вне толпы они, последние, обычные люди, и им есть покой, как обычным людям. Дубинка у бедра не готова, чтобы литературно изложить солнце челику. Хвать, и достаточно одного простого что сверху. Стройными, стройными рядами! Философы, господа братья-страдальцы, плачут в уголке с бутылкой самой философской жидкости.

Ошибочно полагать бы было, что солнце для свиньи и лысого челика обыкновенного мытого как вспышка от атомной бомбы. Если уже и для ницшеанского плаксы это не новость, но открытие полуобычного рода, то о челике, или семейном роде челиков, или планете челиков речь не стоит и вести. Скорее это мысль из разряда «А вот я говорил». Да, ты говорил, язык. Все господа и дамы поняли, что ты могуч. Мы знали, что ты силён, но не знали, что можешь так лаконично выразить боль пребывания на территории после рождения и до безучастной гибели.

Молодой человек пишет; понимает, о чём, и понимает последствия. Не видать свинье солнца, не видать лысых челиков, бросающих свои дубинки; не могут — нация сзади поджимает, хоть и через секунду от этих же дубинок верещит.

 

Автор пишет, автор ждёт, автор родину зовёт.

Жаль, не знает, что она за копейки продана.

Автор пишет, автор жжёт, автор к разуму зовёт.

Жаль, не знает, что он поспел за кордон.

Автор верит, и не зря будет родина одна.

Автор верит, и не зря будет родиной она!

 

 

 

 

 

* Выражение принадлежит Станиславу Белковскому

** Строки из песни God Control Мадонны

Иван Чуенков

Записи созданы 5

Добавить комментарий

Похожие записи

Начните вводить, то что вы ищите выше и нажмите кнопку Enter для поиска. Нажмите кнопку ESC для отмены.

Вернуться наверх